RusEng

Завтра быстрого приготовления

Завтра быстрого приготовления

INSTANT TOMORROW (ЗАВТРА БЫСТРОГО ПРИГОТОВЛЕНИЯ)  |  2013-2015

От автора

Если представить себе современный мегаполис, такой, как Москва, в пространственно-временной развертке, легко увидеть, как по мере его разрастания от центра к окраинам постепенно исчезает проявление творческой воли, словно вымываемое беспощадной центробежной силой из городской среды. Новые типовые районы, массово возникающие на границах города, чаще всего лишены какой-либо сверхидеи и проектируются исходя из максимальной утилитарности. Наблюдая за повседневностью этих пространств, я выхватываю из настоящего значимые кусочки реальности и разрозненные детали, чтобы затем сложить их воедино и получить картину воображаемого будущего.

В этом сконструированном мире жилое пространство пропитано пустотой, а вещи, окружающие человека, не нуждаются более в поэтике и живых прикосновениях. В своем желании быть приобретенными они лишь эволюционируют подобно цветам, которые сформировали причудливую внешность для привлечения опыляющих их насекомых. Вся машинерия быта достигает тут высшей ступени своего развития, сделав человека лишь необходимой деталью в гигантской структуре заботы и безмятежности.

Но этот обретенный антисептический рай пронизан тоской и тревожной чувственностью, а люди, добровольно заключенные в нем, окружены немым эхом опасности другого мира, для описания которой нет языка.

Рецензия Евгения Нестерова


В конце далёких, почти уже мифических восьмидесятых, появилась песенка под названием ‘Tomorrow never comes’ (‘завтра никогда не наступит’, в неказистом, полу- дословном переводе), продукт деятельности узко популярного ансамбля “Durutti Column”. Я не помню, о чём она была, что-то экстравагантно лирическое. Мне трудно восстановить её музыкальные качества, - а они у нее, несомненно, были, - но название продолжает всплывать время от времени в самых разных контекстах. И с каждым своим появлением оно делает странное ощущение запертости, пожизненного заключения в мгновенном ‘сейчас’ всё более осязаемым.

В этом ‘сейчас’, в течение бесконечной наносекунды, непроницаемое ‘завтра’ находит свои формы. Ещё наносекунду спустя, эта новая предметность, странные запахи, незнакомые звуки становятся частью оперативной памяти, а со временем - при достаточной устойчивости - постоянной деталью мнемонического ландшафта.

Далеко не всегда новое опознаётся сразу, как уже произошедшее будущее. Должна быть пройдена какая-то дистанция, прежде чем непрерывно просачивающееся ‘завтра’ будет увидено и осознано, как необратимый факт, как уникальная категория. Эта дистанция зависит от целого ряда факторов. Среди них – место: в богом забытой, вынужденно автономной деревне или в консервативном  европейском городке это осознание может кристаллизоваться значительно позже, чем в полу-тюремном лабиринте свеже проросших новостроек. (Если, конечно, деревня не попала под прицел прогресса и не оказалась приговорённой к сносу под очередной проект века.) Ну, и, разумеется, очень существенна внимательность, реактивность и артикулированность отдельного наблюдателя.

Ассоциация между’Tomorrow never comes’ и ‘Instant tomorrow’ вполне на поверхности. Но, кроме очевидных словесных совпадений, между двумя ‘завтра’ может быть и более деликатная связь.

‘Instant tomorrow’ (‘Завтра моментального приготовления’, в неказистом, полу-дословном переводе), - оставаясь исключительно фотографическим проектом, со всей свойственной фотографии претензии на отстранённую констатацию оптического события, - почти вплотную приближается к мембране, к мгновению, в котором вожделенное и пугающее, неосязаемое будущее становится тактильным, доступным, а нередко и агрессивным .

К тому самому, невыносимому ‘Tomorrow never comes’. К поразительному событию, когда не нужно больше гадать, когда полный угроз и обещаний, никогда не достижимый ‘день грядущий’ мгновенно превращается в облучённую микроволнами банку «Доширака» на холодном пластике кухонного стола, оборачивается сверхчеловеческой выхолощенностью спальных районов.

Можно долго и затейливо говорить о самых разных качествах этого неизбежного ‘tomorrow’. Но картезианский анализ уныл, доступен и не вполне уклюж. Особенно в применении к чему-то не имеющему прецедента, едва сформировавшемуся или только приобретающему свои агрегатные свойства.

Пытаться же всерьез останавливаться на поэтической и лирической составляющей проекта – фотографически дистанцированной, но, тем не менее, насыщенной – довольно сложно. А, может, и не стоит вообще, имея в виду сегодняшний невероятный разброс мнений, восприятий, аналитических и дискурсивных клише.

Каждый зритель найдёт в стерильном ‘Instant tomorrow’, эхо своего, уникального, никогда не наступающего ‘завтра’. Или не найдёт.

И по понятным причинам, мне также кажется бессмысленным тратить время на дополнительное обсуждение формальной и технической компетенции исполнения – она вполне, на мой взгляд, очевидна и адекватна.

P.S. ‘Future is, sure, tense’ (Don Van Vliet)

 

Рецензия Натальи Резник

Впервые метафизические проблемы возникновения вещей поставлены в античной эстетике, как досократиками, так и Платоном и Аристотелем. Платон приходит к одному из важнейших открытий в истории философии: существует идея (эйдос) как всего мира в целом, так и каждой вещи в отдельности. Свой вещный мир человек творит по образу и подобию идеальных моделей вещей.

Кажется, в современном глобализированном мире платоновские идеи трансформировались в отношения оригинала и копии. Брендовый оригинал становится платоновской идеей, в то время как китайская имитация, созданная по его подобию неизвестным рабочим на богом забытой фабрике - самой вещью (столь же далекой от оригинала как тень на стене пещеры от предмета, отбрасывающего ее).

К проблеме глобалистской универсализации мира фотограф Дмитрий Лукьянов находит свой, уникальный подход - снимает мир московских окраинных высоток. Казалось бы, что может быть неромантичнее? Ан нет, он умудряется мистифицировать эту демистифицированную среду, да еще и доведя ее до состояния больнично-стерильной выфотошопленной субстанции.

Похоже, вот он, тот бодрийяровский “шизофункциональный мир”, населенный симулякрами - “для любого действия есть или должна быть какая-то вещь — если ее нет, ее надо выдумать” (Ж. Бодрийяр, Система вещей).

Идеальногладкие футуристические высотки у Лукьянова начинены гаджетами на любой вкус, дарующими человеку все-еще-из-плоти-и-крови, желаемое и недостижимое - вечные молодость, здоровье, красоту. Это почти аналоги волшебных предметов из русской волшебной сказки. Правда, вместо молодильных яблок здесь появляется китайский чудо-массажер, шапка-невидимка превращается в магнитную маску, а одноразовая скатерть-самобранка накрывается китайской лапшой быстрого приготовления.

Гаджеты симулируют наше управление миром и его процессами, помогают на время забыть о неврозах, создавая приятный, пахнущий стерильностью и медициной, мир симулякров, где каждая проблема - старение, болезнь, смерть - может быть решена. Герои на снимках Лукьянова, кажется, со всей серьезностью заняты этим важным делом - рассматривают чудо-предметы, прилаживают на себя, ожидая воздействия, прислушиваются к ощущениям. Веру в гаджеты и чудо-препараты фотограф, не мудрствуя лукаво, сравнивает с верой религиозной, просто помещая рядом два почти идентичных композиционно кадра.

На создаваемых им рекламных картинках будущего, кажется, все идеально - пресыщенные и бесстрастные потребители, населяющие его, невротизированы лишь перманентным желанием чистоты, жаждой релаксации, да борьбой с все еще присущими человеческому телу неидеальностями и шероховатостями.

Взгляд фотографа отстранен и дистанцирован, между ним и его героями непреодолимое пространство, однако он, нередко пользуясь в проекте визуальным языком рекламных имиджей, остается где-то там, за кадром, ироничным и критичным. По отношению к кому и чему? К этому ли обществу “обезболенных” людей-автоматов, интересующихся лишь поверхностью физических тел, к этой ли неизбывной и надрациональной вере в чудеса, к неврозам ли большого города, требующим групповой многолетней психотерапии, а может быть, и к состоянию пустоты - пустоты чувств, пустоты мыслей, пустоты движения и целей.

Все его абсурдные, с фотографическим перфекционизмом выстроенные кадры наполнены пустотой. Правда, в итоге, оказывается, что и самому Дмитрию не удается остаться отстраненным наблюдателем талантливо сконструированного им самим мира. Помимо своей воли он тоже оказывается втянут в эту занятную игру в “штуковины”, где главным гаджетом становится его собственная камера - ведь хорошо известно, что любой современный чудо-прибор останавливает время и старение намного хуже фотографии.

Наталья Резник, кандидат философских наук, преподаватель фонда “Фотодепартамент” (Санкт-Петербург), докторант университета Эрланген-Нюрнберг (Германия).      

 

Рецензия Ольги Бубич

О книге российского фотографа Дмитрия Лукьянова с почему-то оставленным без перевода названием «Instant Tomorrow» не писал только ленивый. Какими только эпитетами критики не характеризовали московские окраины, снятые в начале 2010-х в рамках дипломной работы в Школе фотографии и мультимедиа им. Родченко. «Стерильный парадиз», «футуристическая Москва», «космическая капсула», «бессмысленные пейзажи» и «утопическое будущее». Однако общий для всех рецензий знаменатель все же есть. Это взятое критиками как точка отсчета слово-подсказка «завтра». Но в то же время очень мало кто обратил внимание на значение слова, которое идет в названии первым.

Действительно ли проект рассказывает о воображаемом будущем России? Играл ли фотограф в футурологические прогнозы или все же интерпретировал сегодняшнюю повседневность российского города? Достаточно поразмышлять над названием и внимательнее полистать книгу.

Прилагательное «instant» в английском языке имеет два основных значения, и оба в какой-то степени связаны с понятием времени. С одной стороны, «instant» может характеризовать длящееся прямо сейчас мгновение настоящего. С другой – этим словом описывают свойство веществ быстро растворяться в определенной среде. И в сочетании со словом «завтра» в названии книги Дмитрия Лукьянова смыслы возникают довольно любопытные.

Instant tomorrow – как немедленное завтра. Такой перевод подводит нас к выводу, что то «завтра», с которым знакомит зрителей российский фотограф, разворачивается уже сейчас, а не в далеком и странном будущем. В «стерильном» и «бессмысленном» рае москвичи живут уже сегодня. Безымянные многоэтажки, лишенные эмоций люди, окруженные бытовыми и медицинскими приборами – все это отнюдь не атрибуты авторского артхаузного фильма про 2150, у Дмитрия это скорее метафоры мира, увиденного им в начале 2010-х. Мира, где личность, словно instant coffee, рискует раствориться в среде, жадно стремящейся заполнить своей единственной «правильностью» все сферы жизни: от утилитарной до духовной.

В кураторском тексте к проходящей сейчас в берлинской галерее «25books» выставке проекта Дмитрия Лукьянова критик Йорг Колберг отмечает, что «вялость» изображенных в «Instant Tomorrow» людей идеально сочетается с многоэтажками, в которых они живут на окраинах Москвы. «Обезличенность» новых москвичей пугает критика настолько, что после знакомства с книгой ему хочется выбежать на улицу и вывалятся в грязи – просто, чтобы снова почувствовать себя живым.

Такая реакция может показаться удивительной: почему, рассматривая идеальные помещения, прекрасные интерьеры, красивых и опрятных персонажей, неумолимо возникает тоска по несовершенству? Ответ может заключаться в том, что истинная красота связана как раз с многообразием, с правом быть разной, красота – в свободе выбора из массы альтернатив – на какую сферу жизни мы не обращали бы внимание.

Стремление к единственно правильному стилю жизни, обязательным для всех ценностям, представлениям о комфорте, внешнем виде, семье, социальном укладе лишает человека самого главного – возможности выбирать и нести за этот выбор ответственность. Герои «Instant Tomorrow» действительно «вялые», они представлены как люди-манекены, помещенные в созданные для них условия комфорта. Они не выбирают, а значит никогда не ошибаются. В стенах их квартир не может быть трещин, а на белоснежной поверхности стола – пятен. Но при этом идеальный мир грозит полным растворением в нем любой индивидуальности, гибернацией момента настоящего, завтра, которое уже наступило. Сам автор в кратком тексте к проекту упоминает чувства тоски и тревожной чувствительности, которые сопровождают «добровольно заключенных в антисептический рай» героев. И самым страшным здесь кажется именно «добровольность» жителей новой России, их готовность существовать в мире без права быть разными.

Тем не менее, картина настоящего России, представленная в проекте, несмотря на действительно очень тревожный тон, таит в себе и надежду. Снимок с девушкой, сидящей на подоконнике и всматривающейся в черный дым на горизонте, поразил не только меня, но и кураторскую группу «Европейского месяца фотографии» в Берлине. Именно его можно чаще всего встретить в немецкой столице на афишах фестиваля и обложках каталогов. И этот черный дым, глитч в истории о красивом мире, можно рассматривать как ту самую надежду на перемены – маячащую вдалеке возможность поджечь безальтернативное завтра. И, возможно, не исчезнуть.

Рецензия Анастасии Богомоловой

«Instant Tomorrow» — не первая книга Лукьянова. Двумя годами ранее был самостоятельно сделанный «DKdance», снимки которого методично документировали сотрудников, деятелей культуры и посетителей отечественных ДК. Дебютное издание получилось академичным и бесхитростным альбомом. «Завтра» тоже с виду представляется довольно простым продуктом, но простота его иного рода, и, конечно, в действительности она скрывает многогранную сложность.

 В «Instant Tomorrow» новостройки на окраинных территориях Москвы (обыденные, скучные, почти бездушные, бесконечные — словом, типичные) превращаются в футуристическое пространство, освещенное и освященное сиянием гаджетов — медицинских и косметологических, коммуникационных и бытовых. Посреди этих проводов, приборов, экранов и барокамер обитают персонажи с практически стертой идентичностью (иногда буквально прячущиеся за масками), стерильные, как и их интерьеры. Оперируя современным материалом спальных районов столицы, фотограф конструирует облик утопического будущего, в котором человек, замкнутый в своем жилище, словно в космической капсуле, обустраивает собственные будни многочисленными техническими аппаратами, но по факту то ли становится их запчастью, то ли и вовсе с ними сливается.

 Неоднозначность обжитого вакуума обнаруживается постепенно, шаг за шагом, разворот за разворотом. Выхолощенные интерьеры выдают себя трещинами, белоснежные экстерьеры — тревожным черным дымом на горизонте, а напряжение в теле героев фотографий — прорезающими людские спины позвонками, раздраженной до крови кожей и алеющей болячкой на затылке ползающего младенца. Нарушающие идеальную чистоту незначительные детали превращают этот парадиз в антиутопическое пространство, в альтернативную реальность чарли-брукеровского «Черного зеркала», но более эстетскую.

 Удивительным образом подобное беспокойство, прорывающееся сквозь фотографии, подкрепляется в «Instant Tomorrow» пустыми участками в оформлении издания. Начиная с классических образцов жанра конца 1930-х белые страницы использовались в фотокнижном дизайне как инструмент формирования ритма повествования и вместе с тем как средство, создающее условную изолированность отдельного изображения от кадров на других разворотах. Но в работе Лукьянова такие пустоты — это как будто бы часть визуального стиля автора, продолжающая его снимки, вступающая с ними в диалог и подчеркивающая концептуальное высказывание. В этом смысле прорезающий белоснежную плоскость книги шитый переплет резонирует с лейтмотивом трещины, скрытой ошибки, пронизывающим весь проект.

 Лаконичность визуального языка и оформления в издании Дмитрия Лукьянова усиливается и лаконичностью словесной. За исключением названия, комментария о месте съемки (никаких подробностей — указаны лишь временной промежуток и расплывчатая формулировка про окраины Москвы) и коды с фразой «The future sure is tense», в книге больше нет текстов. «Завтра» открыто расшифровке, несмотря на демонстративную законсервированность образов проекта.

 В финале «Instant Tomorrow» зрительскому взгляду предстают два разворота. На одном закатное солнце освещает забитую машинами стоянку перед гипермаркетом, на другом женская фигура притаилась у двери, точно прислушивается к происходящему за ней. Может, перестукивается с завтрашним днем, еще не предполагая, что он уже здесь.